Мужчина и женщины

Мужчина и женщины.
Рассказ.

Посвящается С.+ Л.

Часть первая.

Своё счастье Люба выходила. Да-да, именно так, – выходила, вымаршировала, печатая шаг большими, загребающими внутрь ступнями в нелепых сандалиях, обутых на мужские носки. Каждый день, рано утром, появлялась она у длинной дясятиподъездной пятиэтажки на краю чудом не застроенного поля с небольшим лесочком, сбегавшим в овраг. С отчаянной решимостью толкала перед собой коляску, где синела лента на завернутом кульком одеяле. Время от времени из коляски доносились кряхтение и плач, и тогда Люба усаживалась на скамейку, всегда одну и ту же, деловито доставала большую, тяжёлую грудь, ополаскивала ее небрежно водой из бутылки и совала в рот плачущему ребёнку тёмный, почти чёрный сосок, брызжущий густым жирным молоком. Плач прекращался, и раздавалось энергичное чмоканье и фырканье. Затем экскаватор Любиных рук подхватывал ребёнка с колен, переносил его в коляску, и маршировка продолжалась.
Сидящие кучками и порознь пенсионерки, хоть и обратили внимание на странную мамашу, с утра до вечера дефилирующую от первого до десятого подъезда и обратно, задумались не сразу, не вдруг озадачились тайной Любиного появления, но, озадачившись, уже не упускали ни одного движения диковатой в своей нелепости женщины, остервенело толкавшей перед собой коляску с новорожденным младенцем.
Увлекшиеся чужой тайной престарелые дамы с резвостью своих внуков скатывались, теряя тапки, по лестнице, шустро рассаживались в первых рядах лавочек и, не отрывая глаз от неистово марширующей Любы, чуть наклоняя голову к товаркам, изроняли время от времени предположения, одно чудовищнее другого.
Вдумчиво-наблюдательным партером было подмечено, что “гренадерша” с младенцем появляется в час отъезда немногочисленных владельцев машин на работу, а исчезает через некоторое время по их возвращении после трудового дня. Зрители же балконов установили, что мамаша с коляской чуть не бегом направляется к старенькой “Волге” из 6 подъезда, чтобы непременно оказаться на пути ее владельца, Миши Лемешева, в то время как сам Миша, всеми силами стремясь этого пересечения избежать, укрывается в подъезде, порой переходя на рысь. Иногда Любе удавалось оказаться и будто бы замешкаться на пути у Миши, но все же чаще он оказывался проворнее.
Домыслы и догадки досужих бабулек сыпались как из рога изобилия, наполняя жизнь многолюдного двора смыслом и жгучим интересом, сопоставимыми разве лишь с “Санта-Барбарой”.

* * *
Люба была начисто лишена какой-либо привлекательности. Во всех ее положительных качествах обязательно таились какие-то “но”: она была высокой, но бесформенной, громоздкой, при этом без соблазнительных округлостей, столь прельстительных в женщинах весомых достоинств; глаза могли бы быть красивы, но чрезмерно увеличивались толстыми стёклами очков. Волосы были густыми, но не знали надлежащего ухода и никогда не были украшением крупных, грубовато вылепленных черт лица.
И если красивая женщина – это профессия, как утверждал поэт, то и быть некрасивой, сознавая это, тоже вырабатывает некоторые навыки.
Мужчины не влюблялись в неё, и она научилась быть им приятельницей, своим парнем. Это помогало купировать открытые выпады, но ранений по касательной или рикошетом избегать не удавалось:
– Классная, да? – с восторгом провожая взглядом проходящую красотку, обращался к ней “приятель”, не замечая замешательства и красных пятен на лице “своего парня”.
Зато Люба не боялась старости, больше того, ждала ее со злорадством. С тайным мстительным наслаждение думала она о том, с каким ужасом красавицы будут отмечать увядание, как тяжело им будет лишиться постоянного внимания, провожающих взглядов и невольных восторгов, которые, как казалось Любе, расцвечивают жизнь избранниц, ничем этого избранничества не заслуживших.

Люба буквально подвернулась Мише.
Он тогда переживал очередной кризис отношений. И от тоски и безысходности, а отчасти боясь, что не выдержит паузы и отлучения и сделает предложение настойчивой девушке – нет, девушка была хороша, и Мише нравилась… пожалуй, даже больше, чем нравилась, но вот давления он не переносил, да и в браке чувствовалась ему смутная угроза,- вот от всего этого и отправился Миша вместе со своим отделом под Раменское “на картошку”.
Сентябрь выдался по-летнему тёплым, с летящей по солнцу паутиной, кораллово-апельсинными закатами и на удивление нежными ночами.
Несколько дней Миша сотрясался на тракторном прицепе, принимая мешки, но тяжёлая работа на солнце, в полях, окружённых исподволь желтеющими и багровеющими лесами, под выгоревшим к осени безоблачным небом глушила страхи и предчувствия, тоска унималась, переставала тревожить, снова уползала в тёмные закоулки Мишиной души.
На рассветах, откидывая полы палатки, которую привёз с собой (бодрствовать в коллективе мог, но спать предпочитал все же в приватных условиях), чувствуя приятную тяжёлую истому в мышцах, потягивался и с тихой мечтательной радостью смотрел на густой туман, выстилавший поля, на тронутые желтоватой сединой ветви, листья
которых по утрам уже покрывала холодная предсмертная испарина. Время от времени от ветки отрывался лист и, кружась, неспешно, словно паучок на нитке, с опасливостью первопроходца спускался к земле. Было так тихо, что Миша слышал, как пожухлая трава с шорохом расступалась, принимая в свои объятия гостя из поднебесья. И было в этом листе и в этом падении бесхитростное доверие законам Вселенной, безропотная покорность им. Никакой собственной воли, никакого собственного выбора. Был лишь неотвратимый природный ритм, простой, понятный и правильный. Он подчинял себе и человеческую жизнь, без усилий заглушая трагические аккорды бытия.
В последний день своей работы Миша уже по-приятельски, как заправский сельский житель, болтал с трактористом, когда они устраивали перекур, сидя на прицепе и откинувшись на бугристые мешки с картошкой.
Тракторист, молодой улыбчивый парень, по-детски болтал ногами в тяжёлых сапогах, радовался погожему дню, хорошему урожаю, возможности поболтать с городским парнем, как-то более внимательным к нему сегодня.
Он рассказывал, что недавно вернулся из армии, что женился сразу, и было видно, что и в его жизни все ему нравится:
-А чего мудрить-то, верно? -обращался он к Мише, с удивлением слушавшим его незамысловатый рассказ. – Вот ты женат?
– Я? – вдруг растерялся Миша.- Нееет…
– Разведён? – предположил парень, определив Мишин возраст.
– Да нет,- засмеялся Миша,- просто не успел ещё.
– Бл-ун, что ли ?! – радостно смеясь, парень указательным пальцем поднял замасленный козырёк своей фуражки и все с тем же детским восторженным любопытством заглянул в лицо Миши, словно впервые в жизни видел этого самого “бл-уна” и теперь хотел его разглядеть получше.
Миша засмеялся, ещё более укрепив парня в его предположении:
– Не, шалишь, раз к тридцатнику не женат, значит, бл-ун! – уверенно и весело констатировал тракторист.
И лёгкость, с которой произнёс он это бранное слово и то, как уверенно расставил акценты в Мишиной жизни, и отсутствие не только сомнений, но и осуждения, – все это едва ли не потрясло Мишу. Ему вспомнилась доверчивая покорность кружащегося в падении листа.
– А почему бы нет?! – то ли парню, то ли самому себе ответил Миша и тоже засмеялся. – Да! Мудрить не надо!
Мишу вдруг кольнула неприятная мысль, что в сущности между ним, человеком творческим, и этим простецким в своём юном веселье трактористом нет никакой разницы. Да, они в разных кругах, но существование внутри этих кругов было одинаковым: так же безропотно следовал он своей судьбе, не им себе предначертанной. Архитектурный институт был предопределён: отец работал в мастерской Весниных, и как-то ясно было, что Миша продолжит дело отца; он и работать после института пошёл бы в ту же мастерскую, но за пару месяцев до защиты столкнулся нос к носу с неким Юрием, еще недавно работавшим под началом Мишиного отца в мастерской, где Миша с ним и познакомился. Молодой, талантливый и вместе с тем очень пробивной парень, один из тех, кто высоко и ярко взлетают, но быстро падают. За такими следуют с восторгом, пока они обеспечивают продвижение вперёд и выше, а потом предают с тем же энтузиазмом.
Юрий, увидев Мишу, взмахнул руками, схватил его за плечи, потряс немного. Видно было, что эта встреча обрадовала его:
– Миха! Привет! Слушай, ты ведь скоро заканчиваешь?
– Да, защита в июне, – удивляясь радости и любопытству своего собеседника, ответил Миша.
– Чувак! Такое дело! Я тут вроде как шишка в одной крутой конторе (он назвал очень серьёзную по тем временам областную организацию), ну, и хотелось бы свою команду, а твой папахен меня, можно сказать, на ноги поставил и в люди вывел! Должность – так себе пока! Но! В отделе внешних связей! С биографией у тебя порядок! Отец – личность уважаемая. Живёшь рядом, опять же! Вы ведь все там же? В Видном? Да и что тебе в мастерской делать? Сейчас даже хрущоб не строят, не говоря уже об остальном! А у меня будешь по конкурсам, семинарам и конференциям разъезжать, а потом доносить до нас светоч Западной мысли. А? Неплохо, да?!
Предложение, действительно, было фантастическим… и вот так, на улице…
“Что за ерунда, фигня какая-то! – недоверчиво подумал Миша. – Пьян что ли?!”
Но Юрий был не пьян, восторженность и даже неистовость была следствием его влюбленности в архитектуру, в жизнь, в женщин, во всё, с чем ему приходилось сталкиваться.
– Слушай, старик, у меня там есть свой человек, связи кое-какие… так что все прокатит, не сомневайся!
“Свой человек” мог понадобиться: напрямую пятый пункт Мише Лемешеву не грозил, но нет-нет да всплывала при внимательном рассмотрении анкеты Мишина мать, Лемешева Этель Моисеевна, русская, – так что связи были не лишними.
И ведь, действительно, “прокатило”. Так Миша попал в отдел внешних связей, даже в загранкомандировки ездил поначалу, захлебываясь от восторга, что может собственными глазами увидеть то, о чем читал, но потом средств стало меньше и поездки сошли на нет. Так и получилось, что, обладая творческой профессией, Миша погрузился в бумажную унылую рутину.
Но и тогда он не предпринял ничего, чтобы разорвать круг: перемен и суеты, с ними связанной, он страшился больше, чем уныния и скуки.
“А вот и отличие!- с насмешкой подумал Миша, искоса глядя на улыбающееся лицо деревенского парня. – Это вольное дитя колхозных полей не пытается ничего изменить, потому что всем довольно! А я буду изнывать, стонать и жаловаться, но не позволю даже папку на моем столе сдвинуть на сантиметр! И ведь так во всем! Буду ждать, пока само как-то рассосётся, разрешится, образуется…”

На прощальные посиделки Миша пришёл с опозданием, когда огромный костёр вовсю полыхал прямо на поле, где ещё утром убирали картошку. Прощались с деревенской вольницей, свежим воздухом, с тоской думали о возвращении в душную безликую “контору”, к бестолковой суете так тщательно спланированных дел. С другой стороны, уже хотелось благ цивилизации: горячего душа, прогулок по многолюдным освещенным улицам, театров, кино…
Ах, какой волшебной, какой колдовской была эта ночь! Алмазно сияли в чёрной вышине равнодушные звёзды, чьей-то щедрой рукой разбросанные по небу. Воздух был чист, свеж и хрустально звонок.
Деревья чёрной плотной толпой окружили поляну в ожидании непременного чуда, завороженно смотрели на пылающие в жертвенном костре тела своих собратьев.
Огонь, крадучись подползал к отсыревшим поленьям, лизал их синими языками, а потом торжествующе разгорался, метался, словно в сатанинском танце, отступал, оставив мерцающую ещё некоторое время, но уже бесполезную для его неукротимой страсти почерневшую плоть, и набрасывался на следующую порцию. Заходясь в своём могуществе, плевал в высокое тёмное небо снопами искр, но звезды с презрительным любопытством взирали на эту смешную возню такой пламенной, но такой скоротечной страсти. Проворный костровой, в стёклах очков которого полыхали отблески костра, с растрепавшимися от горячего ветра волосами, красным лицом, с нечеловеческой виртуозностью шаманил у костра, шуровал длинным колом в огне, пламя огрызалось и снова плевалось искрами.
Миша опустился на место, которое ему освободили, его сразу обдало жаром, оглушило смехом, гулом голосов, уханьем и кряканьем кострового. Справа к Мише протянулась рука со стаканом деревенского первача, раздобытого кем-то в деревне. Миша выпил залпом, морщась от отвращения. Крепость была такая, что перехватило дыхание и навернулись слезы. Он невольно поднял голову и замер…
Небо, зовущей чернотой опрокинулось над ним, колючие лучи звёзд дрожали в его глазах.
“Вот они, единство и борьба противоположностей: вечное небо с холодными звёздами и трескучая суета человеческих страстей, от которой завтра поутру останутся лишь прогоревшие головешки. Ты рвёшься к Вечности, хочешь чувствовать себя равным Вселенной, но греет тебя не холодный мрак предназначения, а кипение страстей”,- расфилософствовался вдруг Миша.
Надо сказать, пил он редко, пьянел быстро, становился мягким и покладистым, любовь и жалость переполняли душу, мысли, как песочек на отмели, подчиняясь переливам настроения, постоянно перекатывались с места на место, не уходя на глубину.
“Да и попробуй разберись, чего хочет от тебя эта тёмная высь, манящая отдалённым светом непреложных истин,”- продолжил было мудрствовать Михаил, все так же запрокинув голову, вглядываясь в звездную черноту. Как вдруг, словно возражая ему, одна из звёзд оторвалась от бархата ночи и устремилась вниз. (Как известно, не так-то и сложно распознать замысел Вселенной, гораздо труднее бывает следовать ему. Вечность указывает путь, но выбор всегда за идущим.) Взгляд Миши, недоверчиво следивший за светящимся прочерком, неожиданно наткнулся на обращённое к нему лицо молоденькой девушки, совсем недавно появившейся у них в отделе. Надо сказать, высшие силы сработали в этот раз на совесть: девушка была диво как хороша, особенно глаза, искренние, чистые, лучащиеся, вполне себе сравнимые со звёздами, но тёплые и такие близкие. Миша зачарованно смотрел на это чудо, сотворенное лично для него. Наконец, осознав это окончательно, Миша вознамерился подойти поближе, уже встал, почувствовав, как чуть качнулась земля под ногами (тоже колдовство или все же первач?). Девушка сразу поняла его намерения: доверчивая улыбка чуть тронула уголки губ. Она даже подвинулась немного, освобождая место для Миши. Но кто же не знает, что на пути к счастью, обещанному тебе самой Вечностью, обязательно будут стоять искушения, и только устояв и не поддавшись, ты обретаешь блаженство. И вот здесь-то и случилась с Мишей обтрушечка. Встав, Миша сделал было шаг, но онемевшая от неудобного положения нога предательски подогнулась, земля снова слегка качнулась, и, чтобы смягчить падение, Миша выставил руку назад и в сторону, оперся на что-то и грузно сел.
– Мишаня, да ты у нас морально нестоек, – засмеялся сосед справа.
Но Миша не ответил, он только сейчас обнаружил, что его ладонь покоится на чьей-то коленке, судя по бриджам, лоснящейся коже и форме, – женской. Не убирая руки, Миша обернулся и вздрогнул: увидел лицо, на котором вместо глаз полыхало пламя.
Люба (а это была она) впервые в жизни чувствовала столь интимное прикосновение мужской руки и замерла, боясь прервать это блаженное, будоражащее душу ощущение близости (хотя, следует признать, в этом случае слово “душа”, скорее, евфемизм). И вот уже глубинное чутьё заставило Любу как можно медленнее снять очки и улыбнуться Мише. И как хотите, но здесь тоже не обошлось без ворожбы и магии: иначе откуда Любино женское могло знать, что Мишино мужское питало глубочайшую слабость именно к этому сексуально-ритуальному для него движению, когда девушка снимает очки, лишая себя последней преграды между беззащитной ею и всепобеждающим натиском страсти.
Увлекаемый новой эмоциональной волной, песочек Мишиных мыслей уже струился в ином направлении, противоположном от пути, предначертанного небом:
– Люба, – с трудом вспомнил он имя копировщицы, – у вас исключительно круглые коленки… Надеюсь, я вас не очень напугал,
и спасибо за поддержку,- все это Миша говорил, не переставая наглаживать Любино колено, будто и правда поражаясь его форме, и наблюдая, как все больше и больше туманятся Любины глаза и подрагивают пересохшие вдруг губы.
И только на минуту пронеслось в Мишиной памяти воспоминание о девушке-звезде, ждущей его неподалёку, он даже отважился взглянуть в её сторону, но не нашёл, не различил среди прочих: ибо душа его утратила связь с Вечностью.
“Придумал себе бог знает что, романтик хренов, – подумал он и снова обратился к Любе, пытаясь шутовством заглушить возникшее неприятное чувство утраты, – Люба, а не хотится ль вам пройтиться?”
В это время то ли трухлявое полено бросили в костёр, то ли ещё что случилось, но костёр задымил, все стали перебираться ближе к подветренной стороне. Воспользовавшись этим замешательством (а тут уж точно не обошлось без нечистого), Миша и Люба нырнули в лесок.
Так что по-другому и не скажешь: Люба Мише именно подвернулась.

Наутро, уже проснувшись, но ещё не открывая глаз, Миша попытался определить, в палатке ли Люба. Затаил дыхание, прислушался, с осторожностью сапера пошарил рукой – рядом была спасительная пустота. Только тогда Миша с облегчением сделал выдох и открыл глаза. Произошедшее вчера было мутным и расплывчатым, с многочисленными обрывами, как снятое на пленку Шосткинского комбината кино.
– Вот идиот!- вслух вынес себе приговор Миша.
При этом основанием для приговора было не само деяние, а его объект. И не потому, что они работали в одном отделе, но потому, что это была Люба, Любахен, “унисекс”, “ни кожи ни рожи”.
– Надо же так вляпаться..,- продолжал корить себя Миша, предвкушая недоумение и насмешливые замечания коллег. Несколько обнадёживало отсутствие Любы:
– Может, хоть не дура, – тоскливо подумал Миша, отчаянно желая, чтобы так оно и было.
Дурой Люба не была, именно поэтому она тихо исчезла из Мишиной палатки: выработанный навык избегать любых ранений был доведён до виртуозности. Кроме того, произошедшее нежданно-негаданно этой ночью было таким потрясением для Любы, что ей надо было пережить все одной, осмыслить как-то новую свою сущность. Хотелось свернуться калачиком под одеялом (ничего более укромного нельзя было найти в отведённой для “девичьей” ночёвки каморке, с тесно стоящими раскладушками). Для таких потрясений как раз и нужны подружки, но подруг у Любы не было…
В безлюдной “девичьей” Люба нырнула под одеяло и там только то ли от восторга, то ли от жалости к себе совсем по-женски разревелась… Затихала, успокаивалась, но уловив Мишин запах на своей коже, снова заливалась слезами счастья и обиды.
Затаилась и замерла только когда вернулись пропахшие костром, разгоряченные вином и флиртом дамы. Вошли шумно, смеясь, но увидев Любу под одеялом, перешли на шёпот:
– Ой, девочки, тише! Любахен-то наш уже спит!
– Да? А мне показалось она с Лемешевым ушла.
– С ума сошла? Миша и Любахен! – засмеялся кто-то.
“Господи, как это выдержать? Как?!”- с отчаянием думала Люба, боясь себя выдать. Ей казалось, что ее раскладушку сотрясают удары сердца, а спина вздрагивает под одеялом от едва сдерживаемых беззвучных рыданий.
Наконец все заснули. Заснула и Люба.
В страшном, странном, мистическом сне Люба увидела… крик, именно увидела, хотя и услышала тоже. Это она сама, вся, до последнего атома, обратилась в этот нечеловеческой силы вопль. Он донёсся до чёрного неба, нет, выше неба, потому что ставшая криком Люба видела рядом с собой планеты и звезды, это им в своём вселенском гневе, обиде и протесте кричала она, кричала так, что плоти ее уже и не осталось и нечем было кричать, а чудовищный звук все рвался и рвался к равнодушному холоду Вселенной, требуя ответа. Но ответом было ледяное, чёрное безмолвие Бесконечности. Лишь несколько слишком субтильных звёзд отлетело подальше, чтобы оградить свою безмятежность.

Часть вторая.

Миша недолго посыпал голову пеплом. Во-первых, он умел договариваться с самим собой, во-вторых, как-то сразу много всего навалилось: попросили провести пару лекций (одну для молодых архитекторов Москвы и области в рамках конкурса, вторую – для студентов), подвернулся перевод одной любопытной архитектурной монографии, а позже Юрий, бдительно державший его под недреманным оком, решил включить его в работу над каким-то проектом. Это последнее дело несколько озадачило Мишу, но он вряд ли стал бы погружаться в выяснения, если бы Юрий, уловививший некую ошарашенность в Мишином взгляде, не пригласил его к себе.
Миша постучал в кабинет своего босса сразу после обеда, постучав – открыл, не дожидаясь ответа, и уже сделал шаг вперёд, но, увидев глубоко погружённого в свои мысли Юрия, приостановился и даже попятился, потихоньку прикрывая за собой дверь. Именно в этот момент и был он замечен очнувшимся наставником:
– Куда? Заходи-заходи!
– Извини, я не вовремя?
– Вовремя! В самое что ни на есть время! – он устало потёр лоб и затем все лицо рукой, – заходи, старик, есть разговор.
Миша, привыкший видеть Юрия вылетающим из одной двери отдела в сопровождении не успевающих за ним чертёжников или молодых специалистов, чтобы сразу скрыться в другой, увлекая кого-нибудь уже оттуда, почувствовал внутренне напряжение и драматизм в самой кабинетной статике. Между тем Юрий встал, отошёл к окну и стал раскачиваться взад вперёд. Миша сел к столу. Рассматривал кабинет, задержался взглядом на распятом дивно-космического вида проекте. Усмехнулся: “Эк, занесло же кого-то в неуемной фантазии!” Но взгляда оторвать не мог: завораживал полет устремлённой вверх спирали, внезапный и какой-то трагический обрыв линий, была в этом настоящая, трогающая душу бетховенская патетика. Мише захотелось встать, подойти поближе, рассмотреть детали. Но в этот момент раздался глухой голос Юрия:
– Я в Киеве был… о Будиловском слышал? Хотел посмотреть у него кое-что, у нас ничего не нашёл – все изъяли. Поехал в Киев в архивах порыться. Так они, суки, со всех его проектов его имя убрали, вымарали, подчистили! Как и не было! “Ромашки” его на Оболони стоят, словно сами выросли! Была бы возможность и их бы бульдозером… У нас же “хрущёбизация” всей страны, уже неистового Микиты нет – а мы все хрущёбизируемся, “пследвательно и сиськимассиськи”! В мире новые стили, постмодерн, брутализм – но у нас же свой путь, нам любая ромашка поперёк горла! Что от 70-80-ых останется в нашей архитектуре? Улица Строителей?! Какой след мы оставим? Да и если оставим, не след даже – следочек, как Будиловский, и тот подотрут с лакейской торопливостью и приказывать не надо! Эбёнть! – затейливо выругался Юрий и швырнул в сторону карандаш, которым дирижировал во время проникновенного монолога.
Миша же, совершенно обалдевший, оттого что “кухонная”, вполголоса, тема обрела столь мощное звучание, во время тирады уже смотрел не на проект, а опасливо косился на дверь, вспоминая, достаточно ли плотно он ее притворил. И только на последнем слове, на этом забавном ругательстве Миша рассмеялся.

Юрий развернулся наконец, отошёл от окна, устало опустился в кресло и, неверно определив направление Мишиного взгляда, произнёс:

– А! Это! Это ещё не закончено!- подошёл к кульману, задернул шторку.

– Единственное место, где кипит мысль и что-то рождается у нас,- это “бумажная архитектура”… – помолчал, взглянул тепло на Мишу,- не увлекаешься?
Миша усмехнулся:

– Ну… не знаю, время Пиранези и Буле давно прошло… Да и какие-то уж слишком утопично-фантастические у них работы…

– А мне нравится, и сами ребята нравятся. Есть в них отвязность почти детская! И смелость, смелость мысли, смелость поступка тоже тренировать надо… и потом есть что-то в этом свободном полёте… такое чистое искусство без идеологии, без условностей. Обложили, да, конечно, но ведь есть разные способы… знаешь, не можешь перешагнуть, попробуй вознестись, взлететь всем назло. Да и работать надо, несмотря ни на что! Ибо, – тут Юрий шутливо поднял вверх указательный палец,- “в творчестве как в жизни: кто мало и лениво тараканит, у того рано развивается импотенция!”*. Кстати, тебе же пора категорию получать, а у тебя,кроме лекций и пары статей, нет ничего, так что я тебя в парочку проектов впрягу, чтобы было что предъявить, как ты?

— Да, спасибо! Конечно! – Миша обрадовался предстоящим хлопотам и работе. Да и категория тоже воодушевляла.

– А ты сам-то что молчал? – заражаясь Мишиной радостью спросил Юрий.

– Да нет, я собирался..,- зачем-то придумал Миша и озлился на себя за это.

Они уже прощались, Миша приоткрыл дверь, намереваясь выйти, когда Юрий задал ещё один вопрос:
– Миша, прости, а ты сам никогда не хотел… уехать? Прожить жизнь свою собственную, не навязанную обстоятельствами?
Миша аккуратно закрыл дверь, вернулся, подошёл к столу.
Юрий продолжал:
– У тебя язык, увлечённость, молодость, ни жены, ни детей…
В ответ Миша покачал головой:
– Разве здесь только желание надо? Или только язык?
– Да, прости, чувак, понимаю! У тебя родители, сестра. Ладно, беги! Старикам привет! Заболтал я тебя, да и мне работать надо, – и он невольно покосился в сторону завешанного кульмана.
Миша вышел, радуясь, что Юрий сам нашёл достойное объяснение. На самом деле, задаваясь этим вопросом, он, конечно, думал о стариках и о сестре, но пугало его другое – полное одиночество и отсутствие всякой поддержки там, страшила неуверенность в том, что он сам способен устроить свою жизнь. Здесь, плохо ли-хорошо ли, но все было ясно, он чувствовал даже некоторую исключительность свою, благодаря поездкам на конкурсы и конференции. Там же – сумрак неизвестности, нулевой цикл . Да и сколько может длиться этот чертов кризис! Будет, будет снова ездить, и восхищаться, и рассказывать страждущим о том, каких высот достигла архитектура где-то там… далеко…
Но слова “прожить собственную жизнь” осели неприятным осадком и время от времени ещё будут всплывать, тревожа мрачными раздумьями.
Пока же Миша увлёкся подготовкой к лекции, готовил слайды, диапозитвы, погружался в воспоминания, и душа его оживала.
По вечерам увлечённо переводил монографию “Пять архитекторов”. Делился с отцом, обсуждал, спорил.
И картофельный нежданчик, и сама Люба окончательно замылились, растворились, словно и не было. Встречаясь с Любахен в отделе, он не смотрел сквозь неё, как на первых порах, а уже спокойно здоровался, как и прежде, не выделяя из числа иных копировщиц и чертёжниц отдела. Теперь она снова стала по-настоящему невидимой. Совершенно забылась и девушка-звезда. Лишь однажды, на лекции, где он увлечённо рассказывал о лондонском Барбикане и марсельских микрорайонах в духе социалистической утопии, показывал слайды, когда в воспоминаниях о волшебных командировках оживал душевный трепет, он, обратившись к аудитории, увидел те же лучистые глаза. Миша смутился, сбился, стал перебирать листы и слайды, и когда отважился снова посмотреть в многоглазое пространство зала, волшебства уже не было…
Совершенно иначе обстояли дела у Любы. В то время как Миша старательно присыпал неприятные воспоминания о ничего не значащем для него происшествии шелухой многочисленный дел, чтобы ни один росток не пробился, Люба мысли об этом событии тщательно оберегала, снова и снова извлекала из мусора суеты, сдувая пыль забвения. Вновь и вновь она проживала каждую деталь, каждый жест, каждое прикосновение, цеплялась за воспоминания, лелеяла и холила их, тряслась над ними, как скупой над укрытым от чужих глаз сокровищем. Пока не поняла, что не только она владеет произошедшим, но и оно владеет ею ещё в большей степени.
Поначалу Люба запаниковала. И неизвестно, чем кончилось бы дело, если бы не здравомыслие ее тётки, у которой она жила в Калиновке, неподалёку от Видного.
– Ты чего ж надумала-то, дурында здоровая? – изрядно поудивлявшись самому факту Любиной беременности, уставилась она на племянницу с искренним недоумением. – Ты уж четвёртый десяток разменяла, дальше-то лучше не будет. Тебе Бог утешение на старость дал, а ты дитя своё извести хочешь?! Ополоумела нешто? Иль у нашего двора толпы сватов? А родишь – и будет с кем нянькаться, и заботится, и любить… Так что ты, девка, не дури!
Люба, ещё минуту назад исполненная готовности все перечеркнуть, сейчас уже сидела совершенно огорошенная мыслью, которой не допускала даже: она станет матерью, как миллионы женщин, у неё будет своя маленькая семья. Это было потрясение. Она уже почти физически ощущала тепло маленьких рук своего ребёнка, для которого она будет самой красивой и самой любимой на всю жизнь. И она рыдая и смеясь уткнулась в плечо тётки…
Однако было бы неправдой сказать, что Любу не пугали разговоры за спиной, усмешки вслед: общественное мнение к середине 80-ых ещё не утратило своего значения. Магический аргумент “а что люди скажут?!” работал не хуже библейских заповедей не только в деревнях или маленьких городках. Правда, с этим же непотопляемым аргументом совершались судьбоносные глупости: выходили замуж абы за кого в 25 (скоро 30! Что люди скажут!), обрекали себя на мучения в институтах, получая ненавистные профессии (какой поэт! Что люди скажут? Что у нас сын балбес? Не смог в институт поступить?!). Что уж говорить об одиноких матерях, матёрях одноночках, как незлобивый наш народ окрестил их. Надо бы сказать и о том, что “контингент” одиночек был весьма и весьма неоднороден. Если не считать дам, в пьяном беспамятстве не осознававших не только факта зачатия, но порой и факта рождения своего несчастного дитяти, то в остальных случаях решения принимались ответственно, в здравом уме и твёрдой памяти. Но и среди таковых наблюдается немалое разнообразие. Наверное, в большинстве своём это все же юные дурочки, избранники которых, столь же юные оболтусы, не нашли в себе силы взять на себя ответственность и предоставили дурочкам выплывать самостоятельно, в то время как сами они на всех парусах мчались подальше от места крушения к новым манящим берегам.
Ещё один подвид являли собой возрастные дамы не слишком привлекательной наружности. Осознав где-то между 30 и 40, что надеяться в стране, где “на десять девчонок по статистике девять ребят”, уже не на что, они обзаводились детьми, в которых вкладывали всю душу и силу нерастраченной любви. К ним относились с пониманием, а общественный приговор не был столь строгим.
Другое дело третий подвид. Эту группу составляли женщины привлекательные, сходившие замуж, а то и не раз, благодаря чему и пришедшие к мысли о несовершенстве института брака. В какой-то момент поняв, что Боливар не выдержит двоих , что легче тетешкаться с одним собственным ребёнком без положенного в нагрузку сына не слишком любимой свекрови, они оставляли ячейку общества и налегке вылетали на свободу. Вот их то и не любили больше всего. Но они были неуязвимы для общественного мнения, потому что никогда не интересовались тем, что скажут люди. Их не за что было пожалеть, а этого не прощают.
Но Люба ничего не знала о таких тонкостях и готовилась к насмешкам и унижениям.

У Миши жизнь бурлила. После лекций его попросили написать ещё одну статью, а в начале ноября он приступил к работе над большим проектом. Вот тогда-то Миша и встретил обладательницу сияющих глаз. Он бегом поднялся на верхний этаж, где в большой угловой комнате обитали архитекторы и техники. Все собрались за большим круглым столом, обсуждение уже шло. Миша встал рядом с Юрием. Разложил наброски местности, геодезические планы. Посмотрел эскиз, отметил некоторые неточности. Юрий покивал головой, но тут раздался низкий женский голос:
– Ну, это, мне кажется, не слишком большая проблема, если мы внесём небольшие измения вот сюда и сюда, вы позволите? – и узкая ладонь с длинными тонкими пальцами вспорхнула над эскизом.
Миша не выдержал и, подавшись вперёд, заглянул в лицо говорившей. В этот момент она оторвала взгляд от эскиза и прямо посмотрела на Мишу. И он сразу узнал эти глаза и эту улыбку. Обрадовался и смущенно улыбнулся в ответ.
– Вы не знакомы?- удивился Юрий.- Михаил – Лана.
И началась совершенно необыкновенная жизнь. Это был тот редкий случай, когда двое дополняли друг друга, составляя маленькую команду. Миша был не скор на идеи, вымучивал долго, а потом эксплуатировал найденное, слегка видоизменяя. Зато Лана идеями переполнялась, увлекаясь так, что забывала о требованиях заказчика, стандартах и прочих формальностях. А в этом как раз Миша играл первую скрипку: он всегда находил возможность поступиться минимальным в смелых решениях Ланы, чтобы максимально соответствовать выставленным требованиям. А потом смешил ее до слез рассказами о переговорах.
Хотя иногда Миша не выдерживал, мягко пенял ей:
– Ну, Ланочка, скажите, зачем вы это делаете? Зачем столько заведомо обреченных попыток? Ведь вы не наивны, все понимаете, знаете наперёд чем все кончится!
– Знаю, но так хочется увидеть какое-то живое чувство в этих надутых лицах: панику, страх, возмущение, – что угодно, только настоящее.
– Господи, ну что за ребячество! Неужели это стоит ваших усилий и вашего труда?! Да и может ли такое быть мотивацией?
Она как-то задумалась и ответила нерешительно:
– Не знаю, могу ли я вам сказать, не подумаете ли вы обо мне плохо?
Тут уж рассмеялся Миша:
– Плохо? О вас? Да кому же в голову взбредёт!
Она ещё раз внимательно и тепло взглянула на него:
– Знаете, я недавно книгу читала об ученом, которого все допытывались, зачем он занимается этим направлением, если результатов нет. Так вот он ответил: ну, наука как… секс, чаще всего ею занимаются не ради результата, а ради удовольствия. Простите… Но вот для меня это тоже удовольствие, – она смешно покраснела так, что на верхней губе выступили бисеринки пота.
Миша расхохотался искренне:
– Экие книжки вы читаете! Ай-я-яй! О чем это вы? Ведь в СССР секса нет! – шутливо погрозил Миша пальцем, вызвав хохот Ланы.
Но ему почему-то польстила эта робость и неловкость ее.
Мише и молчалось с ней легко. Не возникало тягостного чувства, что говорить не о чем, когда надо было обязательно тарахтеть, чтобы заполнить паузу. И, пожалуй, она была единственной женщиной, кроме его матери, с которой Миша не заботился о своём образе, о впечатлении, какое он производит. И это было ново ему.
Очень скоро их общение вышло за пределы мастерской. Это был классический роман в полном согласии с законом жанра. Были свидания, театры, ужины, долгие прогулки по Царицину и Коломенскому, проводы до дома (Лана жила в старой части города, на Школьной), старомодные поцелуи у старомодной калитки, острое чувство тоски и одиночества, возникающее немедленно после расставания – словом, весь хрестоматийный набор.
“Высокие, высокие отношения”,- посмеивался над собой Миша. Но не было никакого желания форсировать и ускорять, напротив, с Ланой хотелось правильности, неторопливости. Как всегда, когда двое находят друг друга, принцип “всему своё время” самым естественным образом становится всеполагающим. Миша спокойно думал о том, как он будет делать предложение, придумывал подходящие для этого декорации (эх, хорошо бы на море, на закате, но где же взять в Видном море?!), присматривался к обручальным колечкам. В общем, дальнейшее развитие событий было ясно и неотвратимо, и неотвратимость эта принималась с радостью и была лучшим доказательством того, что все идёт как надо. И каждая новая удача и успех (защита проектов, получение категории ведущего архитектора) воспринимались как естественный и единственно возможный ход событий.
Вот в этом-то состоянии счастья и воодушевления, когда любишь весь мир и все человечество, Миша на лестнице столкнулся с Любой. Она, неловко согнувшись, пыталась поднять упавший альбом, придерживая остальные подбородком. Миша поторопился помочь, взял из рук Любы все альбомы и только тогда заметил торчащий Любин живот. Ни одно воспоминание не родилось в его душе, ни тени беспокойства не промелькнуло в глазах. Напротив, он, весело улыбнувшись, прямо и открыто взглянул Любе в лицо:
– О! Люба! Я вижу, вас можно поздравить! – воскликнул он совершенно искренне, поднимаясь по лестнице и направляясь к каморке копировщиц.
И Люба, совсем недавно убеждавшая себя, что этот ребёнок будет только ее, что Мише она никогда ничего не скажет и уж точно никогда не попросит его о помощи, не перенеся этой Мишиной безмятежности, счастья в глазах, а более всего этой искренней радости за неё, ножом полоснувшей ее сердце, не выдержала и произнесла тихо и отчётливо:
– Спасибо,- выждала и уже у двери в каморку добавила,- но вы не волнуйтесь, Миша. Это было мое решение, и вам это ничем не грозит.
– Мне?! – начисто забыв о своём падении, удивился Миша.- А я-то….
И только тогда Миша все понял. Но его ещё хватило на то, чтобы аккуратно опустить чертежи на стол и невозмутимо покинуть комнату.

* неточная цитата из письма А. Чехова брату Николаю
** – упоминается архитектор Будиловский. В 1953—1978 был сотрудником государственной проектной организации «Киевпроект» в Киеве. В 1978 эмигрировал в Чикаго, США. В 1978—1999 работал в фирме «Murphy/Jahn architects». С 1999 года вышел на пенсию.

(Продолжение следует)

Мужчина и женщины

| Сен 7, 2017 | Авторские публикации

27 комментариев

  1. avatar

    Прочитал (первую часть).
    Все очень жизненно и мне понятно.
    Надуманности нет. Сюжет не представляется банальным, поэтому читается с увлечением и интересом.
    Язык, как всегда на высоте -- “бугристые мешки с картошкой” -- я бы так не смог точно написать. В некоторых случаях описательные части мне показались затянутыми, отвлекающими от сюжета, но все равно читаются.
    Многоярусных лавочек у подъезда никогда не встречал, но, как образ к месту.

    Хочется продолжения.

    Ответить
    • avatar

      Спасибо, Левон. Очень признательна тебе за то, что нарушил столь тягостное для меня молчание. Наверное, как всякого дилетанта меня всегда мучает вопрос: надо ли страдать фигней. Тем более, что существует огромное количество менее затратных с точки зрения времени и эмоциональных усилий способов профилактики Альцгеймера :-))
      Про лавочки разъясню: описывала свой длинный дом, стоящий на краю поля в Видном. Там лавочки стояли не около подъездов, а двумя рядами вдоль дороги:
      Одни поближе к дороге, вторые ближе к детской песочнице. Вот поэтому и окрестила их партером. Ну а балконы -- это просто балконы, с которых, как известно, открывается более широкий вид.

      Ответить
    • avatar

      И ещё: у меня нет ни одного описания ради описания: все вплетено в веночек с определённой целью :-))

      Ответить
    • avatar

      Лучше страдать фигней, чем от фигни.

      Ответить
  2. avatar

    Аллочка, дорогая!
    Я прочитала начало вашего рассказа “залпом”, если можно так выразиться. Чудесно написано, как всегда потрясающий слог, уверена, что и сюжет будет таким же интересным. Бог в помощь!

    Ответить
    • avatar

      Юля, дорогая, спасибо! Кому как не вам знать, с каким ужасом ждёшь первых комментариев! Особенно, когда их долго нет, то каждые 5 минут обновляешь :-))
      И мысли самые разные, но лейтмотив один: “Зачем?! Зачем я снова в это вляпалась?!”
      :-))
      Поэтому каждый полученный, тем более от вас, комментарий лечит и вправляет грыжу самобичевания. Ещё раз -- спасибо!

      Ответить
  3. avatar

    Обнаружил неожиданные ассоциации с моим “Мужичком”, даже в названии, даже в комментариях Левона: “все очень жизненно и понятно” (про мужчину и женщину), “вневременная актуальность и востребованность (про мужичка) -- так можно сказать про оба произведения.
    “Бугристый мешок с картошкой” -- мне тоже это запомнилось, показалось, что это неосознаное (а может быть и осознанное?) олицетворение (есть еще ученое слово прозопопея) cамой Любы. Но в тексте есть еще и “обтрушечка”. Вот этого слова я никогда не встречал, нет его и в гугле. Кстати прочитал текст и забыл это слово, пришлось перечитывать по второму разу почти до конца, но время не потерял. В целом живо, сочно, интересно, жизненно. Эпиграфом к рассказу предлагаю использовать “А кто-виноват-то? Известно, le femme”.

    Ответить
    • avatar

      Андрей, спасибо за отклик и тонкие наблюдения. Особенно приятно, что комментарий твой написан (осознанно или нет) с той мягкой иронией, которую я изо всех сил хотела использовать в некоторых эпизодах. Надеюсь, что получилось. Удивилась было, что не слышал выражения “обтрушечка вышла”, думала, оно в употреблении, погуглила -- нет. Значит, наше, домашнее. Ну вот, может, хоть выражение это останется :-D
      По поводу комментов Левона, думаю, у него пара-тройка заготовок в наличии, их везде и использует. (Левон, шучу! Пиши только, а уж как -- неважно)
      Р.S. “Прозопопея”- прекрасное слово, прозаическая попия -- очень емкое и говорящее :-)

      Ответить
    • avatar

      О прозопопее.
      Вы, наверно, знаете, что в этом мало употребляемом слове, ударение ставится на предпоследней букве “е”?
      Занятно, как от ударения может меняться рифмованно-смысловое ассоциативное восприятие.
      Если, к примеру, ударение стояло бы на 3-ем “о”, то ассоциативный ряд вертелся вокруг попы.
      К примеру:
      -- ты просто попа;
      -- роза в попе;
      -- проза попы.
      А если на я:
      -- просто поменял
      -- просто попенял;
      Ну, а в нашем случае
      -- просто попел я;
      -- просто пойми меня

      Ну, и из прозы — попа у нее была прозаическая.

      Ответить
  4. avatar

    Всегда говорил и снова скажу: выше всяких похвал и на уровне лучших образцов… Писать, писать и еще раз -- писать! И… публиковаться! Думаю, любое издательство с радостью возьмет…

    Ответить
    • avatar

      Спасибо. Постараюсь и дальше тебя не разочаровать.

      Ответить
  5. avatar

    Не уверен, можно ли использовать нижеследующее воспоминание в качестве комментария, но, надеюсь, Алла меня простит.
    Когда мне было 10 лет, маме удалось выбить две путевки в Кисловодск в санаторий матери и ребенка. Я был счастлив. Прекрасно помню полет на Ту-104 из Москвы в Минеральные воды с вынужденной из-за грозы остановкой в Ростове-на-Дону. Первые две недели мы провели превосходно, отдыхали и лечились. А потом в санатории началась эпидемия скарлатины и я заболел. Меня на машине с сиреной (вот был кайф!) отвезли в инфекционную больницу на железнодорожную станцию Минутка на окраине города. Больница представляла собой несколько бараков, внешний и внутренний вид которых вполне соответствовал названию. Нам выдали пижамы в полоску. Положили меня в компании трех таких же пострадавших мальчиков в отдельный барак. С нами вызвался отмотать срок папа одного из заболевших, самого маленького по возрасту, ему было лет пять. Один парень был из Ивано-Франковска, один из Одессы, а мальчик с папой -- из какого-то далекого сибирского городка. Пролежали мы неделю или больше, компания была неплохая. Папа с нами играл и беседовал, при этом, будучи человеком простым, частенько применял в разговорах разнообразные выражения. Одним из таких выражений было то, которое употребила Алла, а вернее ее герой, в своем последнем рассказе. Когда мы вернулись домой, в аэропорту Внуково нас встречала бабушка. Она, конечно, стала задавать вопросы, как отдохнули (мама ей не писала, что произошло, чтобы не нервировать). Я ей стал отвечать и употребил соответствующее выражение, к месту уж или не к месту я не могу вспомнить. Бабушка испытала двойной шок, и от того, что я попал в больницу, и от того, чему я там научился. Больше я этого слова не употреблял, вообще забыл, и вспомнил только сейчас, прочитав рассказ Аллы.

    Ответить
    • avatar

      О появлении слова.
      На заре своей юности я работала в мастерской Весниных. Директором был Вахтангов С.Е., величественный старикан, красавец, интеллигентнейший человек. И вот это слово, долго выпевая букву ё-ё-ё, произнёс С. Е, рассматривая проекты и думая, что он один. Я долгое время не связывала это с ругательством (все, что я часто слышала до этого было весомо, грубо, зримо -- ни с чем не спутаешь), пока однажды в отдел не влетела, смеясь, молоденькая архитектор со словами: “Ой, а С.Е. матом так смешно ругается!”
      Андрей, конечно, воспоминание твоё более чем уместно, но печально сознавать, что только это слово тебя и зацепило….
      Ты же понимаешь, мы, дилетанты, люди трепетные … :-))

      Ответить
    • avatar

      Алла, нет, не только это слово зацепило, второй мой комментарий об архитектуре. Когда я читал вторую часть рассказа, то удивлялся твоим познаниям в этой области. Потом вспомнил, что в комментарии yна пост про поход на Остоженку ты упоминала свою работу в мастерской Весниных. Я тоже имею некоторые познания в области советского архитектурного модерна, но фамилия Будиловского была мне до настоящего момента неизвестна. Я бывал в Киеве, и как-то раз останавливался в районе Оболонь, но на эти дома-ромашки никакого внимания не обратил. А жаль. Спасибо, это очень интересно. Надеюсь в следующих частях архитектурные моменты будут иметь продолжение, раз уж один из главных героев архитектор.

      Ответить
    • avatar

      Ну вот, уже лучше, можешь же, когда хочешь! :-))
      Андрей, в мастерской работала около полугода в качестве зашкапной (мой стол стоял за шкафом) чертежницы сразу после школы, а потом поступила в институт. Мало что помню из той поры. Вахтангов только врезался в память. Ну, оно и понятно. Конечно, знаю кое-что о русском модерне, но о периоде 70-80-ых узнала в процессе работы над рассказом, одновременно искала эмигрировавших архитекторов (наткнулась на Будиловского, заинтересовал не только ромашками, но и проектом монумента для Бабьего Яра, который так и не был востребован), интересовалась их судьбой, и в гугле же нашла иерархию архитекторов.
      В следующей части поделюсь ещё одной интересной находкой, но с архитектурой она не связана. Интригую…

      Ответить
    • avatar

      Это Освенцим или Дахау? Во всяком случае никак не вяжется с расхожей концепцией “нашего счастливого детства”.
      На всякий случай пошли Меркель: говорят, там разным блокадникам, интернированным, перемещенным и т.д. неплохие компенсации платят…

      Ответить
  6. avatar

    (к 2-ой части)

    Аллочка!
    Жду с нетерпением продолжения. Очень интересно. Вперед!

    Ответить
  7. avatar

    (к 2-ой части)
    Ждал во второй части развязвания узелков из первой.
    Как всегда это происходит с Аллой, не угадал.
    Количество узелков лишь возросло. Произведение явно выходит за рамки рассказа.
    Но останавливать автора совершенно не хочется. Готов и к повести, и к роману.
    Языковые перлы -- знакомые и не очень лишь подогревают читательский интерес и любопытство.
    Буду перечитать, наверняка найду еще что-нибудь.

    Ответить
    • avatar

      Левон, спасибо. Высоко ценю, что отошёл от принципа читать все целиком: мне так нужна непосредственная реакция.
      Про узелки, даааа…. как бы вот теперь самой в них не запутаться, а распутать вовремя…

      Ответить
  8. avatar

    К вопросу о неточной цитате из письма Чехова брату Николаю.
    Поискал, погуглил. Цитату не нашел, обычно цитируется другое письмо Николаю, где ничего такого нет. Есть еще письмо издателю Суворину, вот там есть про “тараконов”. Вообще выясняется (раньше как-то мало об этом читал), что Антон Павлович в жизни выглядел cовершенно не таким рафинированным моралистом с бородкой и в очках, как нам представляли. Особенно это видно по письмам. Что, конечно, радует. Недаром наверное, моя бабушка, любила перелистывать последний том собрания сочинений с этими письмами. А вообще Чехову надо еще один памятник поставить хотя бы за его поездку на Сахалин.

    Ответить
    • avatar

      Письма Чехова читала много раз (тридцатитомник, сочинения и письма). Брату Николаю писал особенно часто, когда тот переставал работать.
      Рафинированным не был, любил соленые шутки. Так, например, описывая купленный дом без удобств даже во дворе, писал: “под ближними кустами часто вспоминаю мадмуазель Сиру”.
      Письма, написанные на Сахалине, оставили сильнейшее впечатления, причём столь явственными картинами, будто сама все это видела.

      Ответить
    • avatar

      У нас было (да и сейчас есть) 12-томное собрание Чехова (серого цвета). Выходило с 1960 по 1964 год. У нас была подписка, тома приносил почтальон раз в два-три месяца. Бабушка очень ждала этих визитов. Получив новый том она выкуривала беломорину и принималась за чтение. Письма были в последних томах, вышедших в 1964 году.

      Ответить
  9. avatar

    Маленькое критическое замечание по поводу фразы “…наполняя жизнь многолюдного двора смыслом и жгучим интересом, сопоставимыми разве лишь с “Санта-Барбарой”.
    Ну не было во времена Шекспира сигарет “Друг”. Не было еще в те времена “Санта-Барбары”.
    Я бы отредактировал примерно так: “…интересом, сопоставимым разве лишь со страстями в фильмах Витторио де Сика”
    Но это на усмотрение автора.

    Ответить
    • avatar

      Андрей, ты не совсем прав. В первоначальном варианте была “Рабыня Изаура”, которая преследовала меня с Варшавского периода. Но, проверив, увидела, что в СНГ этот сериал появился в 1988 году. Относительно “Санты Барбары” конкретных сроков указано не было (84 год в США, и в Варшаве тогда же), но начали смотреть его в СНГ с 217 серии. Для меня же это символ “мыльной оперы”, думаю для всех тоже. Попуталась я не с этим. Но не скажу где. Попытаюсь вырулить как-нибудь. :-)) А ты можешь быть исследователем моего творчества и писать в комментариях: “Здесь писателю, видимо, изменила память, т.к. первые сериалы появились в СНГ только в 88 году.”
      :-))

      Ответить
      • avatar

        Продолжая разговор о прозопопее. Лучшим примером на эту тему считаю маяковское:
        Лысый фонарь
        сладострастно снимает
        с улицы
        черный чулок.
        Вообще непонятно как должен быть построен ум, чтобы это представить и выразить стихом.
        У меня была мысль вставить привет Алле, упомянув “бугристый мешок с картошкой” в своем последнем рассказе, но сдержался. Все таки тема серьезная. Между прочим нашел в гугле, что в совхоз “Астапово” ездили на картошку не только бауманцы, но и студенты московского Педа. Хотя в рассказе у Аллы упомянуто Раменское, так что здесь “cкрещения судеб” вряд ли возможны

        Ответить
  10. avatar

    Андрей, вот «лысый фонарь», сладострастно снимающий чулок,- это, конечно, прозопопея. «Бугристый мешок» же -- нет. Это, скорее, метафора, в более удаленном ее смысле от олицетворения.
    Я совершенно не помню, куда мы ездили на картошку в институте. Раменское как-то само в сознании подвергнулось.

    Ответить
  11. avatar

    За всех не скажу, но я-то точно сильно заждался продолжения рассказа. Уже и фабулу подзабыл, одна прозопопея в голове осталась

    Ответить

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *