Наум Клейман

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ АВТОРА

Дорогие ребята!
Мои друзья, Наум и Юля Клейман живут в США. Мы потеряли друг друга на двадцать пять лет. И вот, случайно, благодаря всемирной сети, мы узнаем, что Наум отмечает свое семидесятилетие. Таким образом, Наум и Юля опять появились в нашей жизни. Наум написал книгу о своей жизни.
Я прочитала автобиографическую книгу Наума. Он попытался передать словами дух нашего времени в период, так называемой «Перестройки», жизнь нашего поколения. Он задает много вопросов о смыслах жизни того периода.
Что в первую очередь произвело на меня большое впечатление? Книга написана совершенно свободным человеком. Нет в ней запретных тем, нет оглядки, на то, что кто-нибудь из друзей или сотрудников прочитает и не так что-то поймет. Автор не ставит перед собой какой-либо задачи оценки его жизни. Книга писалась в большей степени для друзей и для узкого семейного круга, прежде всего, для того, чтобы друзья, дети и внуки поняли , с чем было связано трудное решение покинуть Родину, очень трудное решение. Жизнь в США тоже была очень сложной. Надо было выживать…
Однако выжили …
Прочитайте выборочные страницы из этой книги, если вам понравятся эти главы, и вы решите прочитать ее целиком, то, книга размещена здесь.

Юлия Цхведиани.

ИЗБРАННЫЕ ВЫДЕРЖКИ ИЗ КНИГИ “ОЧЕРКИ ИЗ МОЕЙ ЖИЗНИ. ОПЫТ ВЫЖИВАНИЯ.”

Во втором классе мама купила мне на июль путёвку в санаторий в Одессе. Я был очень худой и болезненный, у меня часто, бывала гнойная ангина. Жизнь в подвале совсем не укрепляла мое здоровье. Предполагалось, что морской воздух поможет мне. Мы с мамой поехали в Одессу на поезде, а с вокзала я первый раз в жизни ехал на троллейбусе, все время ожидая встречи с морем. И, наконец, оно показалось и поразило меня на всю жизнь. Вода завораживает меня, и я впадаю в транс, из которого не хочется выходить. Я и сейчас часами гуляю у моря и мечтаю. Для меня это какая-то тайна, которую, может быть, мне никогда не разгадать. Я не поправился в Одессе – кормили плохо и никто за нами не смотрел. Но маме отсылали бодрые письма и, когда она приехала через месяц меня забирать, я был грязный и худой, но море я полюбил на всю жизнь.

В школе нам задали выучить наизусть сцену дуэли Онегина и Ленского из «Евгения Онегина» Пушкина. Была суббота, жаркий полдень давил на мозги, вызывая сонливость. Я пытался запомнить стихи, а в соседнем доме в это время была свадьба: проститутка Людка третий раз в свои 23 года выходила замуж. Все в соседнем дворе уже изрядно выпили и начали танцевать под духовой оркестр. В нашем дворе резали свинью, которая отчаянно сопротивлялась, издавая дикие звуки. В это время я старался запомнить сцену дуэли. У меня ничего не получалось, так как в тот момент, когда Евгений Онегин стал поднимать пистолет, свинья с громким визгом вырвалась и стала бегать по двору, а в соседнем Людка в очередной раз прощалась с девичеством под духовую музыку и пьяные крики гостей. Визги свиньи чередовались с низкими звуками духовых и дуэлью. Всё это 13 создавало хаос в моей голове, и память отказывалась работать. Моя встреча с прекрасным произошла в неподходящее время.

Я часто беседовал с дядей моих друзей. Он был старым интеллигентом. … Он рассказывал мне о своем участии в штурме Зимнего дворца в ноябре 1917-го года, но совсем не так, как это описывала официальная история. Он тогда был студентом Петербургского университета и, проходя мимо Зимнего дворца, увидел группу вооружённых людей, которые ворвались в здание. Предполагая, что эти люди пришли грабить царский дворец, он решил присоединиться к ним и взять что-нибудь тоже. Ему удалось схватить в ванной комнате красивое полотенце, но подбежавший вооруженный матрос отобрал его и спрятал под тельняшкой, воровато оглядываясь, очевидно, он хотел сохранить полотенце для будущего музея Революции. Поняв, что здесь опасно и грабят профессионалы, дядя быстро ушёл, но от революции у него осталось очень неприятное впечатление, и оно не изменилось в течение всей его жизни.

… В списках всех трёх автомобильных групп Автомеханического института групп я себя не нашёл и начал волноваться. Проверил ещё пять раз и не нашёл опять. Ничего не понимая, я стал смотреть списки на автотракторный факультет и сразу себя нашёл. Я пошёл к декану факультета узнать, почему произошла эта ошибка. Декан – Иван Александрович Левин – был импозантным седым красавцем – мужчиной. В реальности оказался хорошей сволочью и подлецом. Иван Александрович заявил мне, что ошибки никакой не произошло, а просто он решил усилить мной тракторную группу. Я спросил его, почему он не поговорил со мной – это моя жизнь и моё решение. В ответ он сказал, что его тоже не спрашивали, когда послали с пулемётом воевать под город Ровно, я ответил, что сейчас войны нет. В ответ он сказал, что я слишком умный для своих 18 лет, и у него начинает складываться плохое мнение обо мне. И этот человек имел звание профессора. Что я мог сделать? Я решил, что начну учиться и буду искать другой институт.

Что интересно, мой брат Саша был поклонником русских церквей и музеев тоже. И, как мне кажется, русские церкви и музеи вошли в его кровь и стали как бы частью его. Мне это было всё очень интересно, но это была не моя история, и я на неё смотрел со стороны, а он нет.
Мои друзья очень старались, чтобы это стало моим. И временами мне казалось, что ещё чуть-чуть – и это действительно может стать моим, но нет, это была не моя история. Два события окончательно помогли определить моё понимание и мою принадлежность. Фильм Андрея Тарковского «Андрей Рублёв» оказал на меня огромное влияние в плане понимания русского характера, психологии людей, мотивации их поступков и, наконец, дикую жестокость даже по отношению друг к другу. Тарковский помог мне понять, что это не моя история.
Другим поворотным моментом была война в 1967 году между Израилем и арабскими странами. Израиль одержал блестящую победу, несмотря на колоссальное численное превосходство арабских армий и огромную помощь Советского Союза арабам. Это была даже не помощь, это было участие.
Как беззастенчиво врала Советская пресса – это отдельная история. Всю реальную информацию мы могли узнать только ночью через радиоканалы «Голос Америки», «Свобода», «ВВС».
И, несмотря на гигантский перевес в численности, вооружении и прочем у арабов, евреи победили. Это была огромная радость для меня. Чувство национального самосознания и гордости за свой народ были огромны. Эти события останутся в памяти на всю жизнь. Сколько я себя помню, нас унижали, показывали, что мы трусы, люди второго сорта – ан нет, совсем даже наоборот. Никогда ещё я себя так хорошо морально не чувствовал.

И вот наступил день распределения студентов пятого курса. В большой комнате расположились представители министерств и ведомств. Там же сидели: декан, заведующий кафедрой «Автомобили» – Фалькевич Борис Семёнович, кадровики.
Сначала пошли все блатные. Их распределяли в Автоэкспорт, Министерство, оставляли в аспирантуре. Первым из иногородних по результатам успеваемости был приглашен я. Можно себе представить, что я чувствовал тогда. Меня спросили, куда бы я хотел поехать работать. Я ответил – в Ленинград, так как на Кировском заводе есть четыре места, а я распределяюсь первым. После паузы мне сказали, что в Ленинград мест вообще нет. Тогда я показал и отдал секретарю запрос в Ликино-Дулево и сказал, что если мест в Ленинград совсем нет, то я согласен ехать работать на автобусный завод. Мне отказали сразу и даже не указали причину. Это было против всяких правил. Тогда я спросил, что они мне предлагают. И в ответ услышал: КамАЗ. Я ответил, что не хочу и не могу, так как много болею, а там еще завода нет и люди живут в палатках. Мне стали говорить, что тысячи комсомольцев по зову партии… Я перебил и сказал, что на КамАЗ не поеду. После этого мне предложили выйти в коридор и подумать. Я вышел, не понимая, почему меня не направили в Ликино. Через некоторое время стали выходить очень довольные мои товарищи. Они все пять, а не четыре, были направлены в Ленинград, а потом вышел ещё один студент, которого направили в Ликино по персональному запросу на меня. Это было уже откровенное издевательство. Люди системы решили раздавить меня. В конце распределения меня пригласили опять и спросили моего согласия на КамАЗ. Я, конечно, понимал, что они уже праздновали победу, но им ещё нужно было моё согласие. Я ответил, что поеду в Татарию, если ответят на мой вопрос. Они с радостью согласились, считая, что со мной всё уже кончено, и это агония. Тогда я попросил их объяснить мне, почему они сказали, что мест в Ленинград и Ликино нет, а, когда я вышел, мои друзья получили эти места. Правду ли они говорили мне, что мест нет? Ведь они коммунисты и обманывать не могут. Все замерли. Психологически они, конечно, не были готовы к такой наглости от мальчишки. Ведь право на правду есть только у них – они хозяева. Я должен был сломаться и о чём-то попросить дрожащим голосом, а я пошёл ва-банк. После нескольких минут тишины они опомнились. Секретарь Управления кадров министерства вскочила и закричала, что они не обязаны давать мне отчёт в своих поступках. Тогда я ответил, что в таком случае, я тоже не обязан давать отчёт им о своих поступках и ушёл, не подписав ничего.
Меня догнал заведующий кафедрой Фалькевич. Он попросил меня подписать направление в Татарию, а он поговорит обо мне с директором завода, который был его учеником. Я ответил ему, что в Татарию я не поеду и ушёл. Мне было стыдно, что этот известный учёный, еврей – ничего не сделал, не возмутился и не поддержал меня на распределении. Было противно. Впервые в истории института студент не подписал распределение. Это скандал, и очень опасный…

Я приехал в Министерство Автомобильной промышленности. Оно располагалось на Лубянской площади, напротив здания КГБ. В этом здании до революции находился публичный дом. Коридоры часто заканчивались тупиками, чтобы ревнивые жёны не могли найти своих неверных мужей.
Меня принял заместитель начальника Управления кадров министерства, фамилию его я, к сожалению, не помню. Он был на распределении у нас в институте и, конечно, запомнил мои «художества». Я вручил ему запрос и попросил отдать меня в другое министерство, которое предоставляло мне интересную работу. Он бегло прочитал бумагу и сказал, что никуда меня не отдаст, так как они очень нуждаются во мне. Это было наглое вранье. Я даже растерялся от неожиданности. Пожилой человек врёт мне в глаза без всякой совести. Он просто мстил мне за свой позор на распределении – это очевидно. Но он должен был что-то сказать на прощанье, и он сказал, заранее уверенный, что это невозможно: «Вот если бы у тебя был запрос от подшипникового завода из Винницы, тогда всё было бы в порядке».
Но такое письмо лежало у меня в кармане пиджака, и я немедленно ему его вручил. У него был вид, будто его ужалила змея. Он этого совсем не ожидал и даже растерялся. Он смотрел на меня, как на исчадие ада. Наконец он пришёл в себя и сказал первое, что ему пришло в голову. Он сказал, что может решить этот вопрос, если письмо подпишет начальник отдела кадров Главподшипника некто Машков. Это было опять вранье, потому что Машков был его подчиненный. Я спросил номер комнаты, где работал Машков, он сказал: 651, и я побежал на шестой этаж. Комната оказалась на ремонте. В этот момент мимо пробегал невысокий мужичок, и я спросил его, как найти Машкова. Он сказал: «Я Машков». Я ему показал запрос, и он его подписал, не читая. Через две минуты я вернулся к заместителю начальника Управления кадров и показал подписанный Машковым запрос.
Я думал, что у него будет инсульт или инфаркт, он весь стал красным и закричал: «Этого не может быть!» и стал звонить. Он ругал Машкова в трубку нецензурными словами, из которых я могу повторить только: «Коля, зачем ты ему (этому жиду) подписал, кто тебя просил, и т.д.» Прибежал взволнованный Машков и с криком: «Ваня, я порву это ё..ое письмо!» двинулся в моём направлении. Я успел спрятать письмо и приготовился к обороне.
Ну чем не Булгаков «Мастер и Маргарита»?

… На нашей фабрике объявили общее собрание. На собрании было два вопроса: первый – осуждение поведения женщин-заключённых возле школы, а вторым было осуждение преступной антисоветской деятельности академика Сахарова. По первому вопросу вызвали женщину-заключённую лет девятнадцати. Она вышла в мини-юбке, и на её бедрах было много татуировок. Пожилые женщины работницы провели с ней воспитательную работу и дали ей наставления на будущее. Девушка расплакалась и сквозь слёзы пообещала больше так не делать. Мы ей поверили – через два часа она у школы ловила старшеклассников.
Академика Сахарова, похоже, знал только я, но собрание очень резко и безоговорочно его осудило, согласно указанию райкома партии. Вся жизнь этих людей была плохо поставленной комедией, а скорее – драмой. У людей не было собственности, жили от зарплаты до зарплаты – планировать будущую жизнь не могли. Жили в подвешенном состоянии. Главное – выпить и забыться. Полное зомбирование через телевизор и радио. А как жить, если ты всё это понимаешь?

Саша подрабатывал тем, что к праздникам писал маслом портреты вождей. Платили ему в зависимости от размеров портрета. Я иногда помогал ему заливать рисунки краской. Но однажды, может быть, под плохое настроение или усталость, у Саши Карл Маркс – Вождь мировой революции – вышел с высокой, почти женской грудью, которая сильно отвлекала от головы мыслителя. У Ленина грудь получилась поменьше, хотя и отвлекала от головы тоже. А вот Энгельс вышел нормальным мужиком.
Времени для переделки шедевров не было совсем, и на следующий день они появились на центральной улице города. Я смеялся до икоты, и мы ждали возмездия. Но никто не обратил внимания на Сашину новую трактовку. Всем они уже изрядно надоели.
И вот в течение двух лет на все праздники в центре города выставлялись вожди с высокой женской грудью. Я так и запомнил город с этими, безусловно талантливыми, работами моего товарища.

… Можно сказать, что на этот раз мне повезло. Большинство больных нуждаются в своевременном уходе врача. И чем быстрее и дальше уйдёт врач, тем лучше для больного! Советская медицина уже в который раз доказала, что она лучшая в мире. К сожалению, она ещё не раз будет это реально доказывать на мне. Через два часа я проснулся. Боли никакой не было. В этот момент в комнату вошёл врач, который собирался делать мне операцию аппендицита. Он вошёл в комнату с членами комиссии и бодро спросил меня, как я себя чувствую. Этот тип даже не чувствовал своей вины и, конечно, сам нарвался. Я сказал, что счастлив видеть его через два часа, так как, если бы он бросил меня и ушёл из операционной не к комиссии, а на отчётно-перевыборное собрание, то уж сегодня я бы его уж точно не увидел. Он почувствовал, что пахнет жареным, быстро подошёл ко мне и спросил, что я хочу. Я попросил его немедленно меня выписать, или я расскажу комиссии, что произошло. Он немедленно меня выписал, и я пошёл к электричке, два раза теряя сознание по дороге.
Я приехал в Москву и подошёл к больнице имени Склифосовского. Около двух часов я гулял вокруг. Я думал, что если мне станет плохо, то здесь я смогу получить квалифицированную помощь. Всё обошлось, но советской бесплатной медицины я стал очень бояться. Получилось, как в анекдоте: «Вот видите, если человек по-настоящему хочет жить, медицина бессильна», или «В России продолжается забастовка врачей. Есть уже первые результаты – смертность снизилась на 30%».

Наум Клейман

| Мар 4, 2018 | Анонсы, Гостевая

6 комментариев

  1. avatar

    Уважаемый Наум! Вашу книгу прочитала с большим интересом и произвела она на меня огромное впечатление.
    Я живу в Израиле 39 лет. 18+7 лет жила в Виннице на Ерусалимке и ещё 7 лет в России. Есть в Ваших очерках многое, что напомнило о моей жизни и жизни моих предков, которых уже нет.
    Из Вашей книги многое поняла, что происходило во времена “Перестройки ” ( очень трудно себе представить, как люди существовали и выживали).
    Вы -- молодец, что сумели описать о наболевших чувствах в разные периоды Вашей жизни,
    С ув. Циля

    Ответить
    • avatar

      Большое спасибо

      Ответить
  2. avatar

    ПИСЬМО АМЕРИКАНСКОМУ ДРУГУ
    Дорогой Наум, должен извиниться перед тобой за свое долгое молчание. На самом деле это я хотел сделать тебе представление на блоге. Но Юля проявила инициативу, и я уступил…
    Молчание же… Молчание не всегда означает молчание, то есть отсутствие реакции. И ты, наверное, знаешь это, не хуже меня. Очень часто высказыванию автора предшествует напряженная работа ума и сердца, которая до поры до времени просто не находит себе должной формы выражения. В моем же случае она, эта работа, перемежается еще и профессиональной деятельностью, а также с той же работой души и сердца во многих других направлениях.
    Прорываясь через все эти «тернии», я все же, как видишь, вышел к твоим «звездам» и крайне этому рад, поскольку ты и твой труд этого более чем заслуживают. Особенно, подчеркиваю это, особенно в настоящий момент истории. Когда неожиданно для себя (неожиданно ли?) все мы оказались вновь в 70-х, о которых ты пишешь, и даже в худшем варианте 70-х.
    Случился провал во времени, но провалы такого масштаба не случаются сразу. Как правило, это процесс и процесс многолетний, который – да, влечет тебя и всех нас в определенном направлении, но ты и все мы до последнего отказываемся верить в худшее и думаем, что все еще обойдется…
    Не обошлось. Случилось. И стало даже хуже, чем было. Не знаю, страшнее ли тебе ныне как американцу, чем было настоящему американцу 70-х, но мне-то уж точно. Страшнее. Страшнее не за себя и страшнее не в прямом смысле этого слова, не в смысле животного страха. А страшнее за страну и за народ. В том смысле, что стыдно. Перед лицом истории. За то, что они, страна и народ, оказались на такое способны и что до сих пор не способны осознать происходящего. С ними. Со страной. С миром.
    Конечно, все это копилось годами. Все это как-то подготавливалось и все к этому шло. Что-то можно было даже вполне предвидеть и предугадать. Но как уже было сказано, человеку свойственно верить в лучшее, и уж точно не свойственно верить в худшее. И когда оно все же случается, мы все разводим руками и страшно этому удивляемся. Нет, произошло то, что, к сожалению, и должно было произойти. И даже не могло не произойти. – Превращение… Метаморфоза… или как там это переводится у Кафки на русский? Die Verwandlung…
    Это страшное превращение с нашим народом и нашей страной было предопределено и обусловлено. Всем предыдущим периодом истории. Нашей и мировой. Как предопределено было «превращение» немецкого народа и Германии в 30-х годах прошлого столетия. В нечто столь же мерзкое и пакостное, как то, во что ныне превратились мы. В нечто паукообразное и даже скорпионообразное, способное и обреченное даже рано или поздно ужалить самое себя.
    Но в отличие от немцев мы и тогда, боюсь, будем винить не себя. Кого угодно, но только не себя. И тем самым не обезопасим себя от подобных вещей и в будущем.
    Ты был далек от всего этого и ты этого не видел. А чтение газет, интернет и телевизор не способны передать этого ощущения – неизбежного сползания в мерзкую, противную, зловонную жижу. Как в каком-нибудь ночном кошмаре, который длится вечно, и конца которому никак не видно.
    Но, по-моему, на основании своего предыдущего опыта и при своем однозначном отношении к режиму – другого слова не подберу! – ты сможешь хотя бы частично понять меня, и еще поэтому я тебе пишу.
    … Но что-то я расписался, однако. И пребываю в ужасе от того, сколько бы мог здесь еще написать. Поэтому останавливаюсь. Резюмирую лишь одно: то, что ты пережил, и то, что ты описываешь – то была Россия Гашека, Войновича, Долматова… Россия же сегодняшняя – это Россия определенно кафкианская, шекспировская… Впрочем, зачем далеко ходить? Есть у нас и свой ряд – один Платонов чего стоит? Или Достоевский с его «Записками из подполья». Кто мы, абсолютное большинство нас, как не герой этой по-настоящему страшной повести Достоевского?
    Как человеку тебе, наверное, повезло, что ты не здесь, а по другую сторону океана. Хотя по-человечески в эпоху термоядерного оружия тебе от этого не должно быть менее страшно. За себя, за своих детей и своих внуков. На этом основана вся «наша» нынешняя внешняя политика. Но вот как писателю, тебе, наверное, все же не повезло… Для писателя в нынешней России открываются просто бездны. Бездны для понимания и осознания. Всего. И в первую очередь человеческой натуры.
    Не знаю, правда, что лично для тебя важнее…

    Ответить
  3. avatar

    В ответ автору А. Бабков.
    Дорогой Александр.
    Большое спасибо за твой комментарий. Очень понравился, хотя тема настолько обширна, что, конечно, в одном комментарии её обсудить невозможно, поэтому всего несколько слов.
    В своей книге я написал, что после революции часть интеллигенции покинула страну, а другая осталась в надежде на лучшее. Этого лучшего не случилось, а их просто вырезали – они сделали большую ошибку, приняв решение остаться. Новая власть не создала гражданского общества с его институтами и противовесами. В результате, руководитель государства очень быстро становится диктатором, и бесконтрольно делает то, что считает нужным. В 1991 году 19 августа я утром был возле Белого дома в числе примерно 150 человек-была большая надежда, что всё можно изменить. Увы, демократы сами отдали власть бывшему секретарю обкома партии, который не смог запретить коммунистическую партию и покаяться. Покаяться за жуткие преступления после путча 1917 года должен был весь народ. Этого не произошло, и страна пошла в разнос. Занимаясь бизнесом, я это видел изнутри, и понимал, может быть не так чётко, что ничего хорошего не может быть и необходимо спасать детей. После чего и принял тяжёлое для меня решение об отъезде.
    В книге я попытался передать воздух того времени и по твоему комментарию понимаю, что что-то удалось. Ещё раз спасибо. С уважением, Наум Клейман.

    Ответить
  4. avatar

    Дорогой Александр.
    Мне кажется, что к моей книге хорошо подойдёт “Реквием” Наума Сагаловского , живущего сейчас в США.
    Наум Сагаловский
    “РЕКВИЕМ”
    К сведенью всех джентльменов и дам:
    вечная память ушедшим годам!
    Вечная память голодному детству,
    свисту шрапнели, разрыву снаряда,
    шёпоту, крику, ночному злодейству,
    залпу салюта и маршу парада,
    красному галстуку, двойкам, пятёркам,
    счёту разгромному в матче футбольном,
    старым штанам, на коленях протёртым,
    девочке в белом переднике школьном.
    Милое детство, Кассиль и Гайдар!
    Вечная память ушедшим годам.
    Вечная память сонатам и фугам,
    нежности Музы, проделкам Пегаса
    вечная память друзьям и подругам,
    всем, не дожившим до этого часа,
    отчему дому, дубам и рябинам,
    полю, что пахнет полынью и мятой,
    вечная память котлам и турбинам
    вместе с дипломом и первой зарплатой!
    Мало ли била нас жизнь по мордам?
    Вечная память ушедшим годам.
    Детскому плачу, газетной химере,
    власти народной, что всем ненавистна,
    крымскому солнцу, одесской холере —
    вечная память и ныне, и присно!
    Вечная память бетонным квартирам,
    песням в лесу, шестиструнным гитарам,
    визам, кораллам, таможням, овирам,
    венскому вальсу и римским базарам!
    Свет мой зелёный, дорогу — жидам!
    Вечная память ушедшим годам.
    Устью Десны, закарпатской долине,
    Рижскому взморью, Петровской аллее,
    телу вождя, что живёт и поныне —
    вечная память ему в мавзолее,
    вечная память парткому, месткому,
    очередям в магазине «Объедки»,
    встречному плану, гудку заводскому,
    третьему году восьмой пятилетки —
    я вам за них и копейки не дам!
    Вечная память ушедшим годам.
    Годы мои, как часы, отстучали,
    я их тасую, как карты в колоде —
    будни и праздники, сны и печали,
    звуки ещё не забытых мелодий
    Фрадкина, Френкеля, Фельцмана,
    Каца, я никогда их забыть не сумею —
    Боже, куда мне прикажешь податься
    с вечною памятью этой моею?
    Сяду за стол, и налью, и поддам —
    Вечная память ушедшим годам. С уважением, Наум Клейман

    Ответить
  5. avatar

    Эх, дорогие Наум + Наум! Если бы это было так, как вы говорите, и все это действительно ушло в прошлое! В том-то и дело, что нет. Все это вернулось и уже не в том виде, что мы помним и над которым смеялись, а в гораздо худшем. Куда более подлом и лживом. Куда более мерзком и отвратительном. Или это просто у нас с возрастом обострилось чувство правды и справедливости? Мы стали менее циничными и компромиссными?
    «Новое» время ничего не придумало своего, но все вернуло на круги своя. Под теми или иными благочестивыми, как правило, предлогами.
    Вернулась система – формы проявления ее несколько иные. Но даже в этом, в формах, нам не хватило оригинальности. Многие из них повторяют даже букву. А это уж вообще ни в какие ворота!
    Но народ ведется, сам стал повивальной бабкой… Хотя скорее всего нет, он и есть роженица, исторгшая из своих недр тех чудищ, что, казалось, навсегда умерли в них. Но теперь, когда мы, в отличие от наших отцов и дедов, знаем их суть и их натуру, а, главное, последствия их возрождения, они стали еще более мерзкими, отвратительными и гнетущими. Угнетающими сознание. Это как было бы мне – человеку, 30 лет не знающему вкуса сивухи, вдруг напиться. Или даже представить себя крепко выпившим. Зная, чем это грозит. Завтра, да и еще сегодня вечером, ночью… А раньше знал и вроде как ничего – чуть ли не каждый день шел на это. См. мой предыдущий материал, посвященный Юле.
    Многие же – абсолютное, судя по результатам выборов, большинство нашего народа – и до сих пор ведут себя так: я имею в виду не столько пьют (хотя и это тоже), сколько сознательно погружают или дают погрузить себя в прошлое. В «то» прошлое… От которого Наум Сагаловский так экспрессивно открещивается.
    Так что, дорогой Наум, никуда это всё не ушло, и если кто не в шутку, а всерьез ностальгирует по этому, то милости просим… Back In USSR! Просто провидцами какими-то были эти Битлз! Или это они всё накаркали?
    Поэтому не «вечная память», а «долгия лета» какие-то получаются… Не «Реквием», а «Осанна»…

    Ответить

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *